Cтихи Жан Жене

Cтихи Жан Жене

  • ЖАНРЫ 360
  • АВТОРЫ 278 404
  • КНИГИ 657 672
  • СЕРИИ 25 216
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 614 116

Когда смертник пробудился

Весной 1939 года Ролан Лауденбах пригласил меня присоединиться к группе молодых людей, собиравшихся в Мюэт у книготорговца, который, по моде тех лет, решил основать небольшой литературный журнал. Когда я пришел туда впервые, мы отправились во второй половине дня на берег Верхнего озера обдумывать название. Я предложил «Претекст». Мое предложение приняли сразу, и Фернан Госсенс — так звали книготорговца[1], — которому не терпелось скорее приступить к делу, дал команду немедленно возвращаться. Я же тем временем тщетно пытался втолковать им, что слово «Претекст» следует понимать не как существительное множественного числа («Pretextes»), что было бы выражением юношеского преклонения перед Жидом, которого сам я считал безнадежно устаревшим, а как прилагательное единственного числа в значении «toga praetexta», т. е. «пурпуром обшитая тога», какую носили в Риме наши сверстники — дети свободных граждан, а также актеры, игравшие в «fabula praetexta» — трагедии или комедии на современный сюжет, римский, а не греческий.

Такой смысл названия был без всяких объяснений очевиден последнему из примкнувших к нам два года спустя собратьев — Жану Тюрле (1921–1945). Когда он появился вместе с Антуаном Блонденом, в глазах его горели огни рампы. Сам он считал себя не столько писателем и журналистом, хотя с блеском писал в любой из рубрик, за которую брался, сколько театральным режиссером. А кроме того, фашистом[2], т. е. современным аналогом республиканцев бонапартистского толка, с которыми он себя отождествлял. Грохот барабана в руках сверстников отзывался в его сердце медными трубами юношей, сражавшихся при Лоди. Он страстно мечтал о театре военных действий, утопающем в огне и крови — там его и настигнет смерть в последнюю весну войны, — и о пурпурном с золотом занавесе театра, где воплощаются бескомпромиссные литературные мечты. Театр, молодость, современность — вот тройственный смысл, который он вкладывал в римское слово «praetextatus», что значит «одетый в обшитую пурпурной полосой тогу».

В тот период журнал «Претекст» (название, стоило мне уйти, стали писать во множественном числе) начал сотрудничать с «Молодежными подмостками» Пьера Франка. Самому Пьеру Франку пришлось, однако, invitus[3] — вспомним о царице Кесарийской — затаиться и прекратить постановки. На роль режиссера отважился Тюрле.

Нас сблизило творчество автора могучего, во многом еще не исследованного и в значительной степени, несмотря на постановки Лансона, Шлумбергера, Бразияка и Кайуа, неизвестного широкой публике — творчество Корнеля. Трагедия «Сурена» была поставлена на «Молодежных подмостках» с Жаком Дьена (еще не ставшим тогда Жаком Дакмином) в главной роли раньше, чем в «Комеди Франсез», и напечатана в «Претексте». Тюрле искал полный текст пьес Корнеля. В магазине Жибера он приметил одно издание — многотомное и недоступное по цене. Тогда-то он и рассказал нам, как поведал о своем желании и посетовал на свои проблемы одному чудаку-букинисту на набережной, а тот проникся к нему симпатией и подсказал способ, как это желание осуществить: в магазине надо было взять один из томов полного собрания, полистать его и по ошибке поставить на какую-нибудь отдаленную полку; потом прийти в другой раз и купить по дешевке не имеющие ценности разрозненные тома.

— Но это же воровство!

— Ну и что. Я, к вашему сведению, вор и есть.

Ах, вот оно как!

А кроме того, он был поэтом, как Вийон, хотя, в отличие от последнего, его нисколько не влекло «нежное женщин тело» и любил он только отпетых парней. Что ж, бывает. Меня обещали познакомить с ним, как только он выйдет из тюрьмы, куда он попал за очередную кражу книг. Хорошо, познакомимся.

Правда, мне говорили о нем как об одном из тех оригиналов — слово «маргинал» еще не было в ходу, — каких нередко можно встретить между Латинским кварталом, где по книгам учатся, и берегом Сены, где книги продают, и которые книги же и воруют. Мне, провинциалу, никогда недоставало сил сразу после убогого ужина уединиться у себя в комнате, и оттого я хорошо знал эту породу людей. Ее всегда тянуло к студенческой братии, тем более что та постоянно обновлялась и каждый новый набор можно было снова и снова очаровывать экзотикой, на которую так падка неопытная молодежь. Очарование разбивалось о стоимость поэмы, отпечатанной за счет автора, и первая попытка выклянчить сто франков предвещала скорый конец только зародившейся дружбы… Того поэта из книжной лавки Жибера-младшего Тюрле прозвал «Корнелем»; по его словам, «Корнель» водил знакомство с Фердинандом Лопом — эдаким шутом с ясным взглядом и лукавой усмешкой, забавлявшим весь Латинский квартал; приехавшие учиться в Париж дети провинциальных нотариусов, насмехаясь над ним, и не подозревали, что он живет за их счет.

Читайте также:
Стихи на 68 лет женщине

Между тем в «Аксьон франсез», где я нашел временное идейное пристанище, не терпели студенческий дух, ибо усматривали в нем налет буржуазной распущенности и полагали, что он отвлекает от истинных проблем. Сексуальные извращения считались здесь позором. Тюрле же написал передовицу в большом иллюстрированном журнале, где поднимал эту тему на щит.

Покажи он мне тогда неизданные произведения бунтаря «Корнеля», я не уверен, что они бы меня взволновали. Год спустя один журналист, завсегдатай Латинского квартала, достал из кармана — где они, возможно, провалялись бы еще долго, не начнись в это время шумный процесс, — стихи Жене из тех, что ходили по рукам:

Cтихи Жан Жене


“Этот парень живет от тюрьмы до тюрьмы и тюрьмой отмечен. Лицо параноика, обаятельно скован, но легко переходит к раскованности. Глаза невероятно быстрые и лукавые. Этот поразительный чудак источает изящество, равновесие, мудрость. Его стихи для меня самое значительное событие последнего времени. Кроме того, эротизм служит им надежной защитой (от публикаций), их можно читать только тайком и передавать из рук в руки.
Он сказал, что самое страшное для него – увидеть свое имя в газете”.(Кокто)
Жан Жене родился в Париже 19 декабря 1910 года.Мать отдала мальчика на воспитание в крестьянскую семью. Набожный и послушный мальчик к 15 годам стал воришкой. Его заключают в колонию для несовершеннолетних. Чтобы выйти из тюрьмы 18-летний Жан записался на службу в Иностранный легион,откуда дезертирует За мошенничество, бродяжничество и кражи его вновь сажают в тюрьму.В тюрьме он провёл и почти всё время немецкой оккупации.Первый роман «Богоматерь цветов» он опубликовал в 1943 году. Его издателем стал Жан Декарнен, который был любовником Жене. За пять лет Жан написал и издал пять романов. Одна за другой выходят три его пьесы — «Балкон», «Негры» и «Ширмы»: от автобиографической прозы писатель переходит к аллегориям с политическим подтекстом. В эти годы Жене влюбляется в циркача по имени Абдула. Когда тот совершает самоубийство, Жене впал в депрессию и тоже пытался покончить с собой. В конце 1960-х годов Жан Жене активно занимается политикой, участвует в демонстрациях за улучшение жизненных условий африканских иммигрантов во Франции.
В 1982 году Жене побывал в Бейрут, на следующий год вышло его эссе «Четыре часа в Шатиле». По словам египетской писательницы А. Суеиф, «палестинцы нашли в Жене пылкого друга».
Жене заболел раком горла. Его тело нашли 15 апреля 1986 в гостиничном номере в арабском районе Париже. По его завещанию был похоронен в Марокко. Права на издание своих произведений Жене завещал своему последнему любовнику.

Как шар сухой травы по плитам мостовой,
По пыльному двору катает сердце ветер,
И мрамор оплела лазурь, как будто ветка,
В ночи открылась дверь – мой дом, спаситель мой.

И привкус табака, и мертвый соловей,
Испуганный зрачок, искривленные губы,
И сжавшийся кулак грозил небесной глыбе,
И вот твое лицо лежит в руке моей.

Мне кажется, оно картонной легче маски
И тяжелее, чем в руках ростовщика
Ворованный брильянт. В слезах твоя щека,
И ветка надо лбом, словно плюмаж на каске.

Ты – греческий пастух. Суровые черты
Трепещут в глубине моих ладоней жадных,
Твой нос – как птичий клюв с мазками крови ржавой,
Твой рот – могильный холм, твои глаза – цветы.

Зловещей чистоты алмазная игра,
Кто волосы твои запорошил звездами,
Кто увенчал твой лоб терновыми шипами,
Каких эпилепсий ты мученик и раб?

Скажи, что за беда твой взгляд заволокла
Отчаяньем таким, что выше не бывало,
И боль скривила рот, как вдовье покрывало,
Накинутое на лицо и зеркала?

Читайте также:
Стихи любимой я всегда буду рядом

Не надо нынче петь о лунном короле,
Стань, мальчик золотой, принцессою прекрасной,
Мечтающей в ночи о поцелуе страстном.
Нет, лучше юнгой стань на быстром корабле.

На мостик корабля ты вечером взойдешь
И тихо запоешь “Ave Maria Stella”,
Под взглядом матросни пленительное тело
Заставит трепетать пронзительная дрожь.

Войти в тебя. гляди, как жезл поднялся.
На палубе гурьбой стоят матросы ваши,
Держа кулак в штанах и голову задравши,
Любуясь, как вонзен рангоут в небеса.

Откуда ты метешь, о королевский отпрыск,
Снег на листы страниц в твоей немой тюрьме?
Нет, ты не человек, ты торжество, ты отблеск,
Петух, поющий смерть! Фантом, живущий вне!

На войлочных ногах охранник, как гиена,
Подкрадется в ночи, нам преграждая путь.
А где-то, говорят, есть жаркая Гвиана,
Будь проклята она. Благословенна будь.

О нежность кандалов, ласкающих до дрожи!
О небо над тюрьмой, о милость палачей,
Прозрачность ранних утр, безумие ночей,
Обритая башка, тепло атласной кожи.

Давай мечтать о нем, плечах его литых,
Огромном, словно мир, жестоком и неверном.
Он обнаженных нас замкнет в своих тавернах,
На жарком животе меж бедер золотых.

Пленительный самец, как статуя, сложенный,
Чье семя окропит гвоздику и левкой,
Вот он твою ладонь берет своей рукой
И на бедро кладет, и ждет, завороженный.

Вкус грусти на губах! И терпкая печаль,
Растущая во мне, бессильная, как ярость!
Прощайте навсегда, возлюбленные ядра!
Мой дерзкий, мой хмельной, мой злой, и ты -прощай.

Не надо, мальчик, петь, оставьте свой задор,
Ты в деву превратись, послушайся, не мешкай,
Или ребенком стань, давно во мне умершим.
Меня еще тогда не разрубил топор.

Прекрасное дитя, вот мы с тобой вдвоем,
Склонись мне на постель, возьми его губами,
Впусти в себя, и он горячими толчками
Тебе расскажет о возлюбленном твоем.

Вот он поет о том, что больше никогда
Наездник молодой тебя не одолеет.
О мне б твое лицо, и круглые колени,
И шею нежную, о мне б твои года!

Украсть твою лазурь в зловещих пятнах крови,
Как воинство на смотр, я б смерти все собрал,
И собственную смерть, как статую ваял,
Чтоб это был шедевр на пьедестале-кроне.

Торжественный рассвет, ром, сигаретный дым,
Табачный ореол, тюремщики шеренгой
Парят в моей тюрьме. Здесь царствует один
Тот арестант-фантом с набухшею ширинкой.

Мелодия живет на сумрачной земле,
Как сутенера крик, протяжный, потрясенный,
Как каторжника вой, отчаянно-влюбленный,
Как висельника рев, взлетевшего в петле.

Так спят в шестнадцать лет и молятся во сне
Спасительной ладье, спасательному кругу,
Но ни один матрос им не протянет руку.
А рядом с ним другой спит, прислонясь к стене.

Ты видишь тех рантьерш? Послушай-ка, остынь,
Притворщик-лицедей, и, усмехнувшись горько,
Ты просто подойдешь и перережешь горло
Какой-нибудь из тех зажравшихся гусынь.

А как сойдет с небес железный всадник хмурый,
Невозмутим, как Бог, чуть различим во мгле,
Ты оказавшись с ним на выжженной земле,
Не бойся, не дрожи перед его прищуром.

Гранитная скала на шерстяном ковре,
Кулак прижат к бедру, вы слышите, идет он,
Его безгрешна плоть, и взгляд его наметан,
Он выберет тебя, как принято в игре.

Достанется ему прекраснейший юнец.
Как робок ты еще, неловкий недотрога.
Но успокой свой страх, уйми свою тревогу,
И в рот возьми его, как мальчик – леденец.

Впусти, как в темный храм, вглубь горла твоего
Мой воспаленный жезл, не дай ему пощады,
Покусывай, целуй, возьми его за щеку,
Глотай, и извергай, и отвергай его!

Чуть отстранись, взгляни, я все тебе отдам,
Он, устремясь вперед, твою пронзает душу,
Увидев, как он тверд, прекрасен и послушен,
Ты, низко поклонясь, скажи ему: “Мадам!”

Послушайте, Мадам! Здесь невозможно боле!
Здесь призраки живут! Тюрьма-фантом парит!
На помощь, мы летим! Ты всех нас забери
В небесный свой покой, благодаренье Богу!

Ты солнце позови, пускай укажет путь.
Всех петухов – под нож! Всех палачей – в колодцы!
За прутьями тюрьмы день злобно усмехнется:
Тюрьма – чтоб умереть. Запомнил? не забудь.

Читайте также:
Стихи с днем рождения женщине на 64 года

Нет у меня брони. И ненависти тоже.
Стою, незащищен, одетый в легкий плащ,
А над воротничком – полоска белой кожи,
Чтоб именно сюда поцеловал палач.

О солнце надо мной! Испанской ночи тяжесть!
Войди в мои глаза – они умрут с зарей.
Войди в мою тюрьму и дверь мою открой,
И уведи меня скитаться и бродяжить.

Проснутся небеса и травы поутру,
И птицы запоют, и лепестки прогнутся,
И черные луга росою захлебнутся,

И колокол пробьет. Лишь я один умру,
Приди ко мне сюда и в полночь разбуди,
Здесь обитаю я, приговоренный к смерти,
Что хочешь вытворяй: ругай, кусайся, смейся,
Терзай зубами плоть. Но только лишь приди.

Здесь есть еще пока немного сигарет,
Здесь есть еще о чем нам говорить и плакать,
Зачем же, трибунал, ты отдаешь на плаху
Убийцу, красотой затмившего рассвет?

Любовь, приди ко мне, ты проскользни по-лисьи,
Минуя коридор и лестничный пролет,
Изящней, чем пастух, и легче, чем полет
Подхваченных огнем осенних желтых листьев.

Сквозь стены проберись, охрану разбуди,
Взметнись по проводам, спустись по водостоку,
Молись и матерись, отдайся злу и року,
Хотя б за полчаса до смерти, но приди.

А в камере моей, открытой пенью сосен,
Под колыбельную медлительной реки
Качаются у стен пустые гамаки,
Их некогда сплели усталые матросы.

Развей же этот бред, мой утешитель – ад,
Где, к радости моей, прекрасные драгуны
Достали из штанов тяжелые бутоны,
И сокрушил меня их душный аромат.

Кто нацарапал здесь пленительную розу,
На гипсовой стене наш сокровенный знак,
Кто в камере упал на сгнивший мой тюфяк
И, утром пробудясь, меня не вспомнил сразу?

Придумай страшный жест, чем хуже, тем верней,
Кради детей, калечь, скрывайся от полиций,
Уродуй красоту и деформируй лица,

В Гвиану отправляй на каторгу парней.
О старый Марони, о нежная Кайенна,
Склоненные тела взволнованной братвы,
Он чей-то подобрал окурок из травы
И курит не спеша, чуть подогнув колено.

Средь сосен молодых, что устремились ввысь,
Средь папоротников посередине круга,
Он знает, возведут в священный сан супруга,
И терпеливо ждет, на локти опершись.

И старые коты спешат увидеть снова
Тот ритуал. И член ладонями обняв,
Хоть капельку росы, хоть искорку огня
Пытаются добыть из прутика сухого.

И паханы в кругу стоят, склонившись ниц,
Как перед алтарем. Не слышны разговоры,
Умолкли голоса и затихают споры,
И к небу поднялись окружья ягодиц.

Весь в жестах кружевных, как в платье подвенечном.
И, опершись плечом на сломанную ветвь,
Ты куришь. И летит дымок белесый вверх,
А каторжники все, как в танце бесконечном,

Вальсируя в траве, придут, чтобы забрать,
Отнять по-воровски у этих губ любимых
Сладчайшее кольцо взметнувшегося дыма,
Одно кольцо всего. О торжествуй, мой брат!

Стальное божество, невидимое, злое,
Стоишь, невозмутим и недвижим, пока
Поющая струна большого гамака
Не вознесет тебя, поднявши над землею.

И вот твоя душа с высоких гор глядит,
Поющая взахлеб, парящая, как в танце.
Здесь беглый арестант лежать в траве остался

Без мыслей о тебе и с пулею в груди.
Мой мальчик, воспари, и я с тобой сольюсь,
Мне важно, чтоб и здесь я оказался первым,
А на двоих один глоток тягучей спермы,
Чтоб оплодотворить супружеский союз.

Прижмись ко мне сильней, и я в тебя войду,
Дугою изогнись, и я лишусь рассудка
От счастья обнимать последнего ублюдка,
Какого только Бог мог сотворить в бреду.

Мой мраморный солдат бросается в геенну.
Испепели меня! я к гибели готов!
Ну что же вы, смелей, вылазьте из прудов,
Болот и грязных луж, отравлены гниеньем.

Погубленные мной! Придите же за мной!
Измученный Давид, я жизнь тесал, как камень.
Но красота, Господь, я ей служил – руками,
Плечами, животом и клеткою грудной.

В курятнике петух и жаворонок гальский,
Молочницы бидон и крона надо мной.
Все это ясный нимб над аспидной тюрьмой.
Еще квадрат окна и шум шагов по гальке.

Я вот он, господа! Когда придет конец
И голова моя с твоей на плаху ляжет,
Пускай потом она подкатится поближе
К тебе, к твоим плечам, мой ангел, мой птенец.

Читайте также:
Стихи Высоцкого о любви к женщине

Трагический король с изломанной улыбкой,
Впусти меня в твои зыбучие сады,
Где ты дрочишь один, застывший у воды
И отражаясь в ней, зеленоватой, зыбкой.

В горячечном бреду, в неосторожном сне,
Я знаю, что любовь – всего лишь мальчик-призрак,
Что промелькнет в зрачке, как в замутненной призме,
Чей взгляд меня распял на каменной стене.

Не отвергай, когда звучит мотив святой
В языческом твоем цыганском сердце. Боже!
Я от тоски загнусь, коль не удастся больше
Прижать тебя к себе, накрыть тебя собой.

Прости меня, мой Бог, я прожил недостойно!
Но все же я страдал, и плакал, и тонул,
И с мукой покидал любимую страну,
Так может, хоть теперь, Господь мой, я спокойно
В твоих руках усну.

В чертогах ледяных, надежных, как броня,
В обители твоей. В смятении великом
Не я ли, мой Отец, тебя восславил криком:
“Да будет вечно бог, что пестует меня!”
Гермес с нежнейшим ликом,

У смерти я прошу, чтоб подарила ночи
Спокойных долгих снов, беззвездный небосвод,
И колокольный звон, и больше ничего.
Вот разве что еще гирлянду ангелочков
На елку в Рождество.

Еще не завтра я взойду на гильотину,
И к темным небесам не завтра вознесусь.
А выше этажом мой бог, мой Иисус
Не спит. Его ноги в подкованном ботинке
Я головой коснусь.

Спит мертвым сном тюрьма. И мы тревожно спим.
Спит рядом за стеной сосед мой – эпилептик.
А нашим морякам по бесконечной Лете,
Не просыпаясь, плыть к Америкам другим.

Жан Жене – Франц, дружочек…

  • 100
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Жан Жене – Франц, дружочек… краткое содержание

Письма, отправленные из тюрьмы, куда Жан Жене попал летом 1943 г. за кражу книги, бесхитростны, лишены литературных изысков, изобилуют бытовыми деталями, чередующимися с рассуждениями о творчестве, и потому создают живой и непосредственный портрет будущего автора «Дневника вора» и «Чуда о розе». Адресат писем, молодой литератор Франсуа Сантен, или Франц, оказывавший Жене поддержку в период тюремного заключения, был одним из первых, кто разглядел в беспутном шалопае великого писателя.

Франц, дружочек… – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Четыре дня спустя, в воскресенье 14 февраля, Ролан Лауденбах и Жан Тюрле приведут Жене к Кокто на улицу Монпансье, а затем он прочитает это стихотворение Жану Кокто и Кристиану Берару в ресторане «Отель дю Лувр». 15 февраля Кокто запишет:

«Наконец увидел Жана Жене, его привел Лауденбах. Поначалу он, видимо, считал, что я над ним смеюсь. Этот парень живет от тюрьмы до тюрьмы и тюрьмой отмечен. Лицо параноика, обаятельно скован, но легко переходит к раскованности. Глаза невероятно быстрые и лукавые. Я набросал его портрет, который он унес с собой. Я повел его с Бераром обедать в „Отель дю Лувр“ Понемногу он освоился и прочитал нам свое новое стихотворение „Спящий боксер“. Там есть такие замечательные строчки, что мы с Бераром расхохотались. На этот раз он прекрасно понял, что мы над ним не насмехаемся и что наше веселье вызвано радостным удивлением.

Этот поразительный чудак источает изящество, равновесие, мудрость. Его стихи для меня самое значительное событие последнего времени. Кроме того, эротизм служит им надежной защитой (от публикаций), их можно читать только тайком и передавать из рук в руки.

Он сказал, что самое страшное для него — увидеть свое имя в газете».

(Дневник, 1942–1945 гг.)

«Спящий боксер» войдет (с незначительными изменениями) в сборник «Стихотворения», подготовленный Жене в 1948 году, и станет последней частью цикла «Парад», начинающегося пятью строфами из того самого стихотворения, которое Жене пошлет Францу 21 июля 1943 года (см. письмо 23). К «Боксеру» там добавлено две строфы:

Синеют две ступни в сплетенье звезд и веток,
Вор, словно на ладонь, бежит на берег мой,
Твой смех любовью мне пронзает сердце метко,
Посмей ее попрать жестокою ногой!

Очнешься от меня и убежишь поспешно.
Ступеньки лестницы, что клавиши зубов.
Ах, Ги, чтоб пустоту заполнить жизни грешной,
Помножь собой любовь на бесконечность снов.

И, если топчешь ты меня, сними сапог.

Мы видим, что в стихотворение прокрался «вор», подобно тому, как грабитель Ги по каменной тюремной лестнице (см. письмо от 19 июня 1943[8]) прокрался в жизнь Жене и занял в ней место «боксера», который исчез даже из названия стихотворения, для него, впрочем, незавидного, поскольку «спящий боксер» — это боксер в нокауте.

Читайте также:
Стихи поздравления на 75 лет женщине

Что касается Жо-Златогласого, упомянутого в письме и в стихотворении, Жене нарекает таким прозвищем и обитателя централа Фонтевро в «Чуде о розе». Это один из геральдических символов в мифологии Жене. В Меттре «на руке у каждого из нас красовался цветочек — анютины глазки, но если блатные из Фонтевро посвящали его матери, то мы обвивали его лентой с надписью „Златоглас“. То было знаком посвящения в этот бесцельный орден». (Мы позволим себе несколько сократить фразу Жене.) «Чтобы цветок и лента покоились в достойном орнаментальном обрамлении, мы покрывали татуировками все тело». — «Я видел на татуировках Орла, Фрегат, Якорь, Змею, Цветок, Звезды, Луну и Солнце. Некоторые были разрисованы по шею и выше. Эти изображения украшали торсы нового рыцарства» («Чудо о розе»).

23 февраля 1943 (почтовый штемпель). Открытка от Жана Жене, отель «Биссон», набережная Гранз-Огюстен, Париж, Ф. Сантену, площадь Комедии, 1, Монпелье, Од (sic).

Прими, дружок, самый что ни на есть дружеский привет от всех коктовцев. Поклонись от меня ребеночку Рейнолдса[9], а я от твоего имени поцелую А[10] в оба глаза, Жан Жене.

11 мая 1943. Первая открытка из Вильфранша-сюр-Мер. На открытке изображена площадь Амели-Полоне и отель «Белкам», где Жене отметил свою комнату крестиком.

(Крестиком отмечено мое окно и мой балкон.)

Старик, дорогой. Пришлось уехать по-скорому, не повидавшись с тобой.

У моей консьержки в «Отель де Сюэд» ты найдешь книги. Сделай с ними, что следует. 1000 франков возьми себе, остальные сохрани, я их у тебя потом попрошу. (Продолжение на второй открытке.)

Вторая открытка, отправленная вместе с первой: «Лодки, украшенные цветами на фоне Цитадели»; адресована также Франсуа Сантену, улица Сент-Андре-дез-Ар, 49, Париж, 6.

Видел Кокто и всю компанию. Когда я заговорил с ним о моем фильме, Жан, как ты и предполагал, сделал кислую мину. Расскажи, как поживаешь. Напиши мне скорей. Со мной три дня был парень, в пух и прах проигравшийся в М -К . Познакомился с ним в поезде. Он прелесть.

15 мая 1943 (почтовый штемпель). Письмо в конверте с адресом: улица Сент-Андре-дез-Ар, 49, Париж, 6.

Шлю тебе коротенькое письмо и прошу тебя написать мне, рассказать о себе, о своей работе. Если что-нибудь опубликуешь, скажи. Я всегда узнаю последним. Разумеется, я так невежествен, что можно не обращать на меня внимания.

Должен сообщить тебе важную новость: у меня туберкулез. Туберкулез почки. Мучаюсь страшно. Не теряю надежды, что меня унесет — галопом — скоротечная чахотка! Доктор Иезекииль (по имени пророка) требует, чтобы я ничего не делал, не работал даже головой! А мне сейчас хочется работать как никогда, я увяз в сюжете, который мне очень нравится. Собираюсь состряпать роман из моего сценария[11]. Как ты и предполагал, Кокто сделал кислую мину. Сказал, что такое уже было, что это восхитительно, превосходно, но не ново, было тысячу раз и что я не найду денег… Мы с Жанно[12] только рты поразевали. Я крепко разозлился. Они оба собираются ко мне в воскресенье. Но я болен и ни с кем видеться не стану.

В поезде я познакомился с очаровательным парнишкой и привел его к Кокто. Юноша ехал играть в Монте-Карло с десятью тысячами сбережений. Ему двадцать лет. Он из богатых, у родителей целый замок, на мои уговоры не поддавался, потому что клятву дал Богоматери не совершать этого греха, в общем, я чуть с ума не сошел. А кончилось все тем, что он вернулся из М.-К. без гроша, пустился во все тяжкие, оказался весьма искусным в любовных делах… а теперь прислал мне из дома премилое письмецо (я его только что получил), в котором обещает приехать еще.

Опьянившись только раз
Ласками моими,
Поиграв со мною час…

И это несмотря на блуждающую почку! А если бы…

Ты продал книги?

Лекарь советует мне есть побольше! Смешно. Скажи, разве у меня вид или, может, нравы голодающего?

Читайте также:
Стихи жене офицера

Жене Жан – 12 книг. Главная страница.

Жан Жене — французский писатель, поэт и драматург.

Родился в Париже 19 декабря 1910. Мать Жана, психически неуравновешенная женщина, отдаёт его на воспитание совершенно посторонним людям. В детстве Жене был набожным и послушным мальчиком, пока в возрасте 10 лет его не поймали на воровстве. Позже выяснилось, что кражу он не совершал. Обиженный на мир, он решает стать вором. Жан писал об этом позже:

Я решил отрицать мир, который отрицал меня.

Жене сбежал от приёмных родителей и путешествовал без билета — это сформировало его представление о себе, как о мученике, подарило ощущение избранности, определённой свыше миссии, достижение которой возможно через страдание. С малых лет жизнь Жана омрачается всевозможными проблемами и трудностями, в результате чего он в 15-летнем возрасте попадает в колонию для несовершеннолетних. Период жизни писателя, проведённый в этой колонии, стал основой сюжета его романа «Чудо о розе».

Своё литературное творчество он начинает в 1940-ых.

Его первые произведения, как и произведения Эрика Журдена, затрагивали такие щекотливые темы, как гомосексуальность и преступность. Необычность и деликатность тем произведений Жене, многие из которых были суровым табу в середине ХХ века, привели к тому, что в 1950-ых некоторые его книги были запрещены в США. К этому времени он сближается со многими выдающимися мыслителями и литераторами своего времени, одним из которых был Жан-Поль Сартр, оказавший на молодого литератора большое влияние.

Самым продуктивным десятилетием для Жене были 40-е. Пять романов, стихи, пьесы написаны во время войны и сразу после освобождения. Это было время, во всех отношениях враждебное анархическому свободомыслию, и даже люди, лишённые предрассудков, не могли полностью принять и оправдать идеи Жене. Так, например, Поль Валери, прочитавший рукопись романа «Богоматерь цветов», сказал, что это произведение гения, но его следует сжечь.

В литературе Жене оказался посланцем подпольного мира: мира убийц, грабителей, проституток, гомосексуалистов и трансвеститов. Он говорил, что главным источником вдохновения для него служат исправительные колонии и тюрьмы. Его кумиром стал казненный в 1939 убийца Морис Пилорж. Четыре года Жене провел в тюрьмах за различные преступления (в первую очередь, кражи), и срок этот был бы больше, если бы не заступничество Жана Кокто, который выступил в 1943 на суде и назвал Жене поэтом, равным Рембо. Сравнение было точным. Рембо, противник всего общепринятого, хулиган, не заботившийся о публикациях, был одним из немногих писателей, которых ценил Жене. Как и Рембо, Жене избегал контактов с мёртвым миром литературы, не испытывал интереса к его профессиональным обитателям и их творениям.

Жене действительно ненавидел любой официоз, всегда считал себя существом асоциальным, совершенно свободным, не связанным никакими обязательствами. Жене любил подчеркивать своё прошлое бродяги и вора и даже бравировал им. Своим знакомым он часто говорил:

Эти буржуа будут счастливы, если я что-нибудь у них украду.

Он открыто плевал на общество, и у него были все основания поступать именно так. Тем не менее,

его язык просто прекрасен, порой он звучит, как пощёчина, порой ласкает слух, но это настоящая литература.

В конце 1960-ых Жене активно включается в политическую жизнь страны, участвуя в демонстрациях за улучшение жизненных условий африканских иммигрантов во Франции. Не скрывая своей гомосексуальности, Жене вопреки своей воле становится одним из символов и вдохновителей движения геев за равноправие.

Жене умер в 1986 от рака горла. Он был похоронен в Марокко. Его могила находится на скале над морем. С одной стороны расположена тюрьма, с другой — публичный дом. Незадолго до смерти он сказал:

Большая часть жизни проходит в дурацком отупении, в убогом идиотизме: открываешь дверь, зажигаешь сигарету. В жизни человека бывает лишь несколько проблесков. Всё остальное — серая мгла.

Он выстроил свою собственную вселенную, которая не похожа ни на одну другую, и в этой вселенной всё перевернуто с ног на голову. Всё низкое находится вверху, но это-то и прекрасно. Он берёт самые уродливые, жуткие, грязные, зловонные вещи и придаёт им благородство. При этом его письмо настолько возвышенно, торжественно, что даже те, кого шокируют его темы, вынуждены признать, что это настоящая литература. В некотором роде можно сказать, что он заставляет читателей глотать дерьмо. И мы вынуждены принять блюдо, которым он нас кормит. Это достаточно сильный ход, потому что так он возвышается над людьми и становится королём.

Читайте также:
Пожелания спокойной ночи жене в стихах

Жиль Себан
Библиография

Романы и автобиографии

1942 — Богоматерь цветов / Notre Dame des Fleurs
1946 — Чудо о розе / Miracle de la Rose
1947 — Торжество похорон / Pompes Funèbres
1947 — Кэрель / Querelle de Brest
1949 — Дневник вора / Journal du Voleur (укр. Щоденник злодія )
1986 — Влюблённый пленник / Un Captif amoureux

1944 — Высокий надзор / Haute Surveillance
1947 — Служанки / Les Bonnes (укр. Покоївки )
1955 — Она / Elle
1956 — Балкон / Le Balcon
1959 — Негры / Les Nègres
1961 — Ширмы / Les Paravents
1994 — Болото / Le Bagne

1942 — Le Condamné à Mort
1945 — Marche Funèbre
1945 — La Galere
1946 — Песнь любви / Un Chant d’Amour
1948 — Le Pecheur du Suquet
1948 — La Parade

1950 — Песнь любви / Un chant d’Amour
1956 — Губбиа, любимый! / Goubbiah, mon amour
1963 — Балкон / The Balcony
1966 — Мадемуазель / Mademoiselle
1975 — Святой, мученик и поэт / Saint, Martyr et poète
1975 — Бедненький Эдди / Poor Pretty Eddie
1981 — Чёрное зеркало / Black Mirror
1982 — Керель / Querelle
1990 — Отрава / Poison
1992 — Эквилибристы / Les Équilibristes
Ссылки

Cтихи Жан Жене

Жан Жене́ (фр. Jean Genet) — французский писатель, поэт и драматург, творчество которого вызывает споры. Главными героями его произведений были воры, убийцы, проститутки, сутенеры, контрабандисты и прочие обитатели социального дна.

Жан Жене родился в Париже. Мать, психически неуравновешенная женщина, отдала его на воспитание посторонним людям. С малых лет жизнь Жана омрачается всевозможными проблемами и трудностями, в результате чего он в 15-летнем возрасте попадает в колонию для несовершеннолетних. В 18 лет Жене добровольцем поступает в армию и попадает в Бейрут. Через одиннадцать месяцев наступает пора Марокко. Арабский мир очаровывает его навсегда. С небольшими перерывами служба занимает шесть лет его жизни, пока он не дезертирует. 18 июня 1936 Жене начинает грандиозное путешествие по Европе. Пешком дезертир прошел за год восемь с половиной тысяч километров. Сидел в Белграде и Палермо, Вене и Брно – за бродяжничество и нарушение визового режима. В Чехословакии он в течение пяти месяцев дает уроки французского дочери врача-еврея, Анне Блох. Затем, пересекши пешком гитлеровскую Германию, возвращается в Париж.

С секретарем Кокто, Полем Морийеном, уже работая над следующим романом, “Чудо розы”, писатель 1 мая 1943 года заключает свой первый издательский контракт. Впрочем, в мае же происходит и очередной арест: Жене попадается с украденным томиком “Галантных празднеств” Поля Верлена. Кокто не только привлекает к защите одного из лучших адвокатов, но и сам выступает с речью в суде, в которой называет обвиняемого “наиболее значительным писателем современной эпохи”. В результате “значительный” получает три месяца тюрьмы. Осенью, в тюрьме же, но уже после следующего ареста (опять – книги), Жене получает известие о подпольном, без указания издателя, выходе “Богоматери цветов” (Париж, 350 экз.). Первая “официальная” публикация появилась лишь в следующем году, когда Марк Барбеза напечатал фрагмент романа в издаваемом им престижном журнале “Арбалет” (позднее одноименное издательство опубликовало практически всего Жене).

Его первые произведения, как и произведения Эрика Журдена, затрагивали такие щекотливые темы, как гомосексуальность и преступность. Необычность и деликатность тем произведений Жана Жене, многие из которых были суровым табу в середине XX столетия, привели к тому, что в 1950-ых годах некоторые его книги были запрещены в США. Между тем, к этому времени он сближается со многими выдающимися мыслителями и литераторами своего времени, одним из которых был Жан-Поль Сартр, оказавший на молодого литератора большое влияние.

В конце 1960-ых годов Жан Жене активно включается в политическую жизнь страны, участвуя в демонстрациях за улучшение жизненных условий африканских иммигрантов во Франции. Не скрывавший своей гомосексуальности, Жан Жене вопреки своей воле становится одним из символов и вдохновителей движения геев за равноправие.

Альбер Диши, заместитель директора парижского Института современной литературы, автор фундаментальной биографии Жана Жене: “В нем была одновременно какая-то невероятная наивность и пугающая проницательность и глубина – казалось, он видит тебя насквозь, и от него нельзя ничего скрыть. Под конец жизни он начал испытывать отвращение ко всякой публичности. Одному своему другу, сирийскому драматургу, он как-то даже сказал: «Я понял, что у меня вообще нет читателей, зато есть тысячи вуайеров, которые из окон через бинокли следят за моей личной жизнью, пытаясь отыскать что-нибудь извращенное. Этот интерес, спровоцированный моей скандальной жизнью, вызывает у меня отвращение. Мне все надоело, и я хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хотел бы начать все с начала и покончить с этой легендой…»

Читайте также:
Стихи любимой девушке, чтобы не болела

Жан Жене 15 апреля умер в 1986 г. в Париже. Похоронен в Марокко.

6 сентября 1937 года открывается следующая страница его биографии – новая полоса арестов за воровство, растянувшаяся на несколько лет. Жене попадается на кражах и дюжины платков, и четырех бутылок аперитива, и многого другого, вплоть до букинистических раритетов и автографов Франсуа I и Шарля IX. Отсиживая каждый раз от нескольких дней до многих-многих месяцев, именно в заключении Жене начинает заниматься литературой. В тюрьме Fresnes он начинает писать “Богоматерь цветов” и поэму “Приговоренный к смерти”, которую вскоре и печатает за свой счет тиражом в сто экземпляров.

Жан Жене – Кэрель

Жан Жене – Кэрель краткое содержание

Кэрель — ангел одиночества, ветхозаветный вызов христианству. Однополая вселенная предательства, воровства, убийства, что общего у неё с нашей? Прежде всего — страсть. Сквозь голубое стекло остранения мы видим всё те же извечные движения души, и пограничье ситуаций лишь обращает это стекло в линзу, позволяя подробнее рассмотреть тёмные стороны нашего же бессознательного.

Знаменитый роман классика французской литературы XX века Жана Жене заинтересует всех любителей интеллектуального чтения.

Кэрель читать онлайн бесплатно

«За два года, проведенных на морской службе, его непокорность и развращенность стоили ему семидесяти шести наказаний. Он делал наколки новобранцам, воровал у товарищей и вступал в противоестественные сношения с животными».

Из дела Луи Менеклу, 20-ти лет.

Казнен 7 сентября 1880 года

«Я следил за уголовной хроникой, и дело Менеклу потрясло меня. Я не настолько испорчен, как он, я не насиловал и не расчленял своей жертвы. Нас нельзя сравнивать хотя бы потому, что, в отличие от него, я всегда ходил при галстуке…»

Заявление судебному следователю Феликса Леметра, убийцы 14-ти лет

(15 июля 1881 года)

«Другой солдат, упав случайно ниц во время битвы, в момент, когда враг поднял меч, чтобы нанести ему смертельный удар, попросил дать ему перевернуться, дабы его возлюбленный не увидел, что он поражен в спину».

Плутарх «О любви»

Мысль об убийстве часто сопровождается воспоминаниями о море и моряках. Но море и моряки являются нам не в виде ясного образа, убийство, скорее, пробуждает в нас образ бушующих волн. Порт часто бывает местом преступления, это легко объяснимо, и мы не будем на этом останавливаться, но из многочисленных хроник известно, что среди убийц встречаются как настоящие, так и переодетые моряки, и если убийца был переодет, то преступление обязательно связано с морем. Мужчина надевает форму матроса не только для маскировки. Его переодевание является началом некоего церемониала, всегда сопровождающего умышленные преступления. Во-первых, это как бы возносит преступника над землей и помогает ему оторваться от линии горизонта — места, где море переходит в небо; широкими и упругими шагами он идет по воде, олицетворяя собой Большую Медведицу, Полярную звезду или Южный Крест; это (мы по-прежнему имеем в виду переодевание преступника) вновь возвращает его на сумрачные континенты, где днем светит солнце, а ночью луна покровительствует убийствам в бамбуковых хижинах у неподвижных рек, переполненных аллигаторами, это позволяет ему действовать как бы во сне и заносить свое оружие, стоя одной ногой на океанском пляже, а другой устремляясь по водам к берегам Европы, это заранее дает ему забвение, ибо моряк всегда «возвращается издалека», и позволяет ему смотреть на обитателей суши как на растения. Одежда убаюкивает преступника. Она окутывает его своими складками, теснотой тельняшки и простором брюк. Она усыпляет его. И усыпляет уже завороженную жертву. Нам еще придется говорить о роковой внешности матроса. Мы знаем, как она действует. В очень длинной фразе, начинающейся со слов: «Возносит преступника над землей…» мы, вероятно, слишком увлеклись поэтическими сравнениями, но только для того, чтобы дать представление о пристрастиях автора. Подчиняясь своеобразному внутреннему настроению, мы хотим представить здесь драму. Надо сказать, что она посвящается гомосексуалистам. К мыслям о море и об убийстве всегда так естественно примешиваются мысли о любви или наслаждении — и более того, о любви противоестественной. Без сомнения, моряки, охваченные (воодушевленные, это слово нам кажется даже более подходящим, и в дальнейшем мы сможем убедиться в этом) желанием и потребностью убийства, могут плавать и в торговом флоте, на дальних рейсах, их могут пичкать сухарями или ударами плетки, заковывать за малейшую оплошность в кандалы, высаживать в незнакомом порту, снова брать на борт на грузовое судно с сомнительным маршрутом, однако, каждый раз, когда в туманном каменном городе мы встречаем стройных, возбужденных в предвкушении учения здоровяков из Военного флота, когда мы видим плечи, профили, кудри и покачивающиеся непокорные бедра этих сильных и нежных парней, невозможно усомниться в их способности к убийству, которое оправдывается уже одним их участием, ибо они облагораживают собой этот акт. Спускаются ли они с небес или поднимаются из пучины, где встречаются самые удивительные чудовища и сирены — на земле моряки обитают в каменных домах, военных портах, во дворцах, чья устойчивость так непохожа на легкую возбудимость и женскую отзывчивость вод (не случайно в одной из матросских песен так и поется: «…море тебя утешит»), на причалах, заваленных цепями, заставленных тумбами и швартовыми кнехтами, и всегда помнят, что они только на якоре, как бы далеко от моря они ни находились. Чудесная архитектура казарм, фортов и заброшенных тюрем формирует их осанку. Брест — суровый и надежный город, выстроенный из серого бретонского гранита. Его надежность подчеркивает порт, который дает матросам чувство безопасности и точку опоры для нового рывка. Она позволяет им отдохнуть от постоянной зыбкости моря. Только благодаря солнцу, слегка золотящему его фасады, не уступающие венецианским, благодаря присутствию на его узких улочках беспечных моряков и, наконец, благодаря туману и дождю Брест не производит гнетущего впечатления. Здесь и разворачивается действие книги, и мы начинаем наш рассказ в тот момент, когда сторожевой корабль «Мститель» уже третий день стоит на рейде. Его окружают военные корабли: «Пантера», «Победитель», «Грозный», а также «Ришелье», «Беарн», «Дюнкерк» и другие. Подобные названия уже встречались в прошлом. На стенах часовни при церкви Сент-Ив в Ля Рошели висели картинки, изображающие пропавшие или спасенные корабли: «Шалунья», «Сапфир», «Фея», «Любимая». Эти корабли не оказали никакого влияния на воображение Кэреля, видевшего их иногда в детстве, тем не менее мы считаем своим долгом отметить их существование. Для моряков Брест всегда будет городом «Феерии». Вдали от Франции моряки, разговаривая между собой об этом борделе, неизменно сопровождают свою речь шутками и утробным смехом, так, как будто говорят о шолонских[1] утках или наивных аннамитах[2]; они вспоминают хозяина и хозяйку, обмениваясь фразами:

Читайте также:
Стихи любимой девушке с пожеланиями приятного аппетита

— Давай бросим на них кости. Как у Ноно!

— Этот ради шлюхи готов сыграть с Ноно!

— А тот в «Феерии» точно проиграет!

Название «Феерия» и имя «Ноно», несмотря на то, что имя самой хозяйки оставалось неизвестным, обошли весь свет, то и дело слетая с губ матросов в насмещливой скороговорке. На борту никто толком не знал, о какой игре идет речь, но никто, даже новички, не осмеливались это показать, каждый моряк стремился сделать вид, что он в курсе. Этот брестский бордель обрел сказочный ореол, и моряки, приближаясь к порту, тайно мечтали об этом доме свиданий, хотя вслух говорили о нем не иначе как со смехом. Жорж Кэрель, герой этой книги, говорил об этом меньше других. Ему было известно, что его брат — любовник хозяйки. Вот полученное им в Кадисе письмо, из которого он об этом узнал:

О, как милее ты, смиренница моя!

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом все боле, боле –
И делишь наконец мой пламень поневоле

Раньше, читая это стихотворение Пушкина, я, как и многие пушкинисты, был уверен, что посвящено оно жене поэта Наталье. Маститый исследователь жизни и творчества Пушкина П.Щеголев сделал из этого стихотворения вывод, что Наталья была равнодушна к своему супругу. А.Зиновьев в своей книге «Медовый месяц императора» пошел еще дальше, заявив, что у Пушкина с женой была «проблема сексуальной несовместимости».
Это у Пушкина-то проблема сексуальной несовместимости! Да он любую несовместимость совместит.

Невольно у меня зародилось сомнение: а жене ли этот стих посвящен? Ну не может Пушкин, как и любой другой мужчина, каждый раз «склоняться на долгие моленья», умоляя законную жену, чтобы она «предалась ему без упоенья». Что же это за жена такая холоднющая? Судя по тому, как поэт боготворил свою Мадонну, можно сделать вывод, что она такой не была и восторгу мужа ответствовала, как положено.

Читайте также:
Короткие стихи любимой девушке

Кому же тогда посвящено это поразительное своею интимною откровенностью стихотворение? Известный ученый-филолог Л.М.Аринштейн так отозвался об этом произведении: «Пушкин написал одну из самых выразительных эротических сцен в мировой литературе. С дразнящей откровенностью поэт живописует миг «мятежного наслажденья», напоенного
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой…”

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сначала узнать точную дату написания этого произведения. В десятитомнике собрания сочинений Пушкина указан 1831год. Пушкин и Наталья обвенчались в феврале 1831 года, значит, все совпадает, и Пушкин мог посвятить это стихотворение жене. Открываю книгу «Пушкин и вечность», автор Я.А. Мильнер-Иринин, издательство «Наука», 2004 год, читаю: «Точная дата его написания до сей поры не установлена. Я склонен датировать это стихотворение рассматриваемым 1831 годом».
В 4-м издании академического Десятитомника сказано: «При жизни Пушкина не было напечатано… Опубликовано в 1858 г.с датой «1830»; однако эта дата сомнительна: судя по копиям, на автографе была помета: «19 генваря, СПб» – без указания года. В копии, принадлежащей вдове Пушкина, стояла дата «1831».
Л.М.Аринштейн пишет, что стихотворение написано «вероятно, осенью 1830 года»

Опять ничего конкретного: и 1830 год, и 1831. Продолжаю упорно искать дату написания стихотворения. К сожалению, автограф этого стихотворения не сохранился, но оно дошло до нас в нескольких копиях, в том числе сделанная рукой друга Пушкина С.А.Соболевского. Под этой копией стояла дата 19 января 1830 года. Эта же дата повторена и в копиях других современников Пушкина.

Невольно напрашивается вывод, что это стихотворение было посвящено не жене,(в январе 1830 года Пушкин не был женат на Наталье Гончаровой), а какой-то другой неопытной смиреннице, которая была «стыдливо-холодна» и под «напором» поэта оживилась только потом, и разделила, «наконец» его «пламень поневоле».
Но я пришел к другому выводу. Не надо искать, кому было посвящено это стихотворение, ибо оно никому не посвящено.

Главное в этом стихотворении заключается не в какой-то там эротике (хотя и это присутствует), а в противопоставлении распутству настоящей любви. В подтексте стихотворения Пушкин говорит категорическое «нет» «Вакханкам молодым», которые «Виясь в…объятиях змией, порывом пылких ласк и язвою лобзаний… торопят миг последних содроганий», и во второй части стиха говорит «да» смиреннице:
О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я…

Я согласен с выводом писательницы Нины Забабуровой:
“Вакханкам молодым”. противопоставлена “смиренница”, а изощренному “любовному искусству” – прелесть “неопытной красы”.

Литература:
Я.А.Мильнер-Иринин. Пушкин и вечность. Москва, изд. “Наука”, 2004 г.
Л.М.Аринштейн. Пушкин. Непричесанная биография. Москва, изд. дом “Муравей”, 1999 г.
Нина Забабурова. Я вас любил. Музы великого поэта и их судьбы. Москва. “АСТ-Пресс”, 2011г
Собрание сочинений А.С.Пушкина.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: